Моя Госпожа: Доктор Кирсанова

Вот уже несколько лет я являюсь пациентом доктора Кирсановой, и это означает лишь одно — я не принадлежу себе. Клиника «Эгида», скрытая от посторонних глаз за высокими глухими стенами и вековыми соснами, стала моей вселенной. Доктор Кирсанова — не просто врач. Она — моя Госпожа и абсолютная властительница моего тела. Оно было передано в её распоряжение согласно контракту, подписанному мной в минуту глубочайшего отчаяния, и с тех пор каждое медицинское вмешательство, каждая процедура стали актами её безграничной воли. Смысл моего существования сводится к тому, чтобы быть идеальным биологическим материалом в её руках — послушным, отзывчивым, терпящим любые манипуляции. За любое, даже самое незначительное сопротивление она назначает особый курс терапии, который оставляет меня на грани между жизнью и беспамятством. Но самым страшным наказанием, которого я страшусь больше всего, было бы отлучение от процедур и изгнание из клиники.

В тот день я сидел в своей стерильной палате, ожидая ежедневного обхода. Я услышал стук её каблуков по кафельному полу коридора — всегда безупречный, ритмичный, как метроном судьбы. Дверь распахнулась, и на пороге возникла Она. Доктор Кирсанова была облачена в безупречно белый медицинский халат, накрахмаленный до хруста, под которым угадывалось облегающее платье из тёмно-серого латекса. На ногах — белые туфли-лодочки на высокой шпильке, издающие тот самый цокающий звук, от которого у меня пересыхает во рту. Длинные пепельные волосы были туго стянуты в тугой хирургический пучок на затылке, открывая строгие, геометрически совершенные линии скул и шеи. На её тонких руках, которые она держала скрещенными на груди, сияли белизной длинные латексные перчатки до середины плеча, обтягивающие каждый палец словно вторая кожа. Лицо её было абсолютно бесстрастно, но в глубине серых, как зимнее небо, глаз я заметил холодный, расчётливый огонь. Она не гневалась — она предвкушала. Я понял: предстоящий сеанс занесён в протокол под каким-то новым, пугающим названием.

Замерев от ужаса, я сполз с койки и распростёрся ниц на ледяном кафельном полу, прижавшись лбом к его безупречной глади.

– К каталке, объект!

И я пополз, волоча своё тело, к стальной медицинской каталке, что стояла в центре комнаты под безжалостным светом хирургической лампы. Подползя, я замер, и она тут же наступила мне на пальцы своим белым лакированным каблуком. Боль пронзила руку до самого плеча. Затем она наклонилась, схватила меня за волосы и, задрав мою голову вверх, произнесла ледяным, как скальпель, тоном:

– Вчерашние анализы показали отклонения. Твой организм, видимо, решил, что у него есть право на собственное мнение. Сегодня мы проведём углублённый курс коррекции. Я лично займусь перепрошивкой твоих базовых рефлексов. Будет больно. Очень больно. И это главная цель терапии.

Она швырнула меня лицом в пол.

– На кушетку! Поза для осмотра!

Дрожа всем телом, я забрался на холодную клеёнчатую поверхность гинекологического кресла, приняв требуемую позу абсолютной уязвимости. Ноги мои были разведены и зафиксированы в стальных держателях, руки пристёгнуты к подлокотникам. Беглого щелчка её пальцев в латексной перчатке хватило, чтобы санитар, возникший словно из ниоткуда, затянул ремни до предела, лишая меня любой возможности двигаться. Санитар исчез.

– Мы начнём с наружного воздействия, — произнесла она, приближаясь к столику с инструментами.

Я услышал звон металла. Она выбрала катетер — длинную, гибкую трубку из прозрачного силикона.

– Расслабься. Хотя, нет. Можешь не расслабляться. Мне это нравится больше.

Она подошла к изножью кресла, и я почувствовал холод геля, который она обильно нанесла на мои гениталии. А затем пришло ощущение вторжения — медленного, неумолимого, выворачивающего внутренности наизнанку. Катетер скользил по уретре, преодолевая естественное сопротивление тканей, раздвигая их, вызывая жжение такой силы, что я закричал, не в силах сдержаться.

– Тишина в процедурной! — её голос был резок, как удар хлыста. Латексный палец сильно сдавил мне мошонку, выкручивая её до состояния тупой, тошнотворной боли. — Ещё звук — и я заменю катетер на модель в три раза толще. Ты знаешь, я слов на ветер не бросаю.

Я зажал рот, подавляя стоны. Закончив с установкой катетера, она подсоединила к нему прозрачный мешок, подвесив его на штатив у моего изголовья, так, чтобы я мог видеть его содержимое.

Затем она взяла со столика шприц — массивный, с толстой иглой. Набрав из ампулы мутную, маслянистую жидкость, она легонько постучала пальцем по поршню.

– Это — новый физиологический раствор с пролонгированным действием. Он не принесёт тебе вреда, но нервные окончания на него реагируют, как на расплавленный свинец. Инъекция будет производиться в простату. Не дёргайся, если не хочешь, чтобы игла сломалась внутри.

Она подошла ко мне сзади. Её пальцы в латексе грубо раздвинули мои ягодицы, и я ощутил, как холодная, смазанная чем-то игла входит в анус. Она нащупывала цель, и когда остриё коснулось простаты, тело моё содрогнулось, будто через него пропустили ток. Она медленно надавила на поршень. Боль начала расползаться изнутри — тупая, горячая, заполняющая всё пространство таза, отдающая в позвоночник и низ живота. Я кусал губы до крови, чувствуя её вкус во рту. Казалось, внутренности наливаются огнём. Она не торопилась, растягивая инъекцию, наслаждаясь каждым моим сдавленным хрипом.

– А теперь, объект, мы приступим к основной части сегодняшнего сеанса, — произнесла она, бросая пустой шприц в стальной лоток. — Стимуляция нервных окончаний.

Она катнула к креслу тележку с физиотерапевтическим аппаратом — устройством с множеством проводов, заканчивающихся стальными электродами на присосках. Смазав контактным гелем мои соски, низ живота, внутреннюю поверхность бёдер и мошонку, она с хирургической точностью закрепила электроды на этих участках. Ещё один электрод, на тонком гибком проводнике, она ввела мне в уретру, прямо через установленный катетер, до самого дна мочевого пузыря. Ощущение было такое, будто внутрь просунули раскалённую спицу.

Доктор Кирсанова надела на голову рефлектор с лампой и, склонившись над панелью управления, напоминала сейчас небесного хирурга, готовящегося к операции над грешной плотью.

– Начнём с низких частот. Привыкай.

Первый разряд был мягким, щекочущим. Но за ним последовал второй, третий. Частота нарастала. Ток заставлял мышцы сокращаться в судорогах, тело выгибалось дугой в стальных захватах кресла. Электрод в уретре посылал импульсы прямо в центр моей нервной системы, и каждое сокращение было похоже на микроскопический взрыв под кожей. Я больше не мог сдерживаться. Стон, похожий на вой раненого пса, вырвался из моей груди.

– А-а-а-а! Умоляю!

– Умолять? — она усмехнулась, поворачивая регулятор мощности вправо до упора. — Ты даже не представляешь, что значит это слово. Сейчас я покажу тебе его истинный смысл.

Она запустила программу импульсной стимуляции. Разряды стали волнообразными — накатывали, стихали на долю секунды, давая лишь призрак надежды, и накатывали вновь с утроенной силой. Всё тело горело, каждая клетка вопила о пощаде. Моё сознание сужалось до единственной точки боли, которая вибрировала где-то в основании мозга. Прошло десять минут, показавшихся мне столетием. Затем она выключила аппарат. Тишина в процедурной была оглушительной. С моих губ срывалось лишь сиплое, прерывистое дыхание.

Доктор Кирсанова сняла перчатки, бросив их в утилизатор. Затем взяла другие — из толстого чёрного латекса, до локтей. Из шкафа она извлекла длинный, гибкий эндоскоп с миниатюрной камерой на конце и подключённый к монитору.

– Переходим к визуальной диагностике. Ты ведь хочешь увидеть свои внутренности? Нет? А придётся.

Она подошла к изголовью и задрала мою голову, подложив под неё валик. Монитор она развернула так, чтобы экран был прямо перед моими глазами.

– Эндоскоп войдёт в пищевод. Я хочу посмотреть, как там всё устроено у такого жалкого существа. Не дёргайся. Если повредишь прибор, будешь отрабатывать его стоимость ближайшие десять лет.

Она грубо разжала мне челюсть стальным расширителем, лишив возможности закрыть рот. Затем медленно ввела чёрный гофрированный шланг эндоскопа в глотку. Рвотный рефлекс был диким, меня душили спазмы, но она держала мою голову железной хваткой, не давая шевельнуться. На мониторе замелькали розовые, пульсирующие ткани моего пищевода. Она комментировала увиденное тоном лектора, читающего доклад перед академической аудиторией, ни на секунду не забывая, с каким трудом я глотаю этот инструмент. Шланг прошёл в желудок, и я почувствовал его холодное шевеление внутри себя.

– Прекрасная картина. Твой страх просто визуализирован. Он спазмирует все сфинктеры. Это так… поучительно.

Наигравшись, она извлекла эндоскоп, и вместе с ним из моего рта выплеснулась струя вязкой слюны. Расширитель был убран. Я жадно хватал ртом воздух. Но передышка была короткой. Она встала передо мной, и я увидел, что к поясу её латексного платья пристёгнут страпон — огромный, анатомически детализированный, сделанный из медицинского силикона, чёрный и устрашающе глянцевый.

– Терапия проходимостью, — объявила она. — Необходимо прочистить нижние отделы кишечника. Ты же понимаешь, это для твоего же блага.

Она опустила спинку кресла до горизонтального уровня, так что я оказался лежащим на спине, и, подойдя, резким движением отстегнула держатели для ног, закинув их себе на плечи. Мои лодыжки теперь покоились на её латексных плечах. Она не стала использовать дополнительную смазку. Остриё фаллоса упёрлось в мой сжатый анус, и она одним резким, сильным движением бёдер вошла внутрь до самого основания. Я заорал так, что эхо прокатилось по всей палате. Она начала ритмично двигаться, и каждое её проникновение отдавалось тупой, распирающей болью sexpornotales.me в животе, которая резонировала с ещё не утихшей болью от инъекции в простату. Чёрный латекс её платья скрипел в такт движениям. Она трахала меня долго, методично, без тени эмоций на лице, лишь изредка поглядывая на монитор, показывавший мои жизненные показатели. Очевидно, её интересовала кривая моего сердцебиения. Достигнув пика возбуждения, она не издала ни звука, лишь на мгновение сильнее сжала мои бёдра и замерла.

Выйдя из меня, она отстегнула страпон. Не снимая его с пояса, она поднесла его к моему лицу.

– Чисти! Языком. Весь, до основания. Чтобы сиял, как хирургический инструмент.

И я, давясь от унижения и собственного вкуса на этом силиконе, покорно вылизывал его, пока она не сочла результат удовлетворительным. Затем она бросила его в стальной таз для дезинфекции.

– На сегодня процедуры окончены, — произнесла она, делая пометки в моей карте, висящей на спинке кресла. — Но это не значит, что ты отправишься отдыхать. Ты останешься в этом кресле на всю ночь. Электроды я переведу в дежурный режим. Каждые пятнадцать минут будет подаваться слабый разряд, чтобы ты не забывал, кто здесь главный. Катетер останется на месте. Утром мы возьмём анализ твоей мочи и, в зависимости от результатов, назначим следующий сеанс. Можешь считать это домашним заданием.

Она подошла к панели, выставила таймер и направилась к двери. У порога она остановилась и, обернувшись, произнесла:

– Кстати, обезвоживание не предусмотрено. Я оставлю тебе воду.

Она взяла со столика стеклянную мензурку с водой, но не поднесла её ко мне. Вместо этого она вылила воду на кафельный пол перед креслом, прямо в пыль, принесённую нашими шагами, и образовалась небольшая мутная лужица. Затем сняла с ноги одну из белых туфель и поставила её прямо в центр этой лужи.

– Если захочешь пить, ты знаешь, что делать. Языком с носка моей туфли. До последней капли. Спокойной ночи, объект.

Цоканье её каблуков затихло в коридоре. Я остался один. Мониторы мерно пикали, отсчитывая удары моего измученного сердца. Электроды гудели, накапливая заряд для следующего контрольного разряда. Я видел своё отражение в потускневшем стальном светильнике — распятое, пронизанное проводами и трубками тело. И с ужасом ждал, когда спустя пятнадцать минут мои мышцы снова сведёт судорогой, а взгляд мой был прикован к белой лакированной туфле, стоящей в луже грязной воды. Моя Госпожа в белом халате знала, как превратить исцеление в искусство. И я был её любимым холстом. Что-то будет завтра...